(Эдгаровский перегар)

THE RAVEN

Once upon a midnight dreary, while I pondered, week and weary,

Over many a quaint and curious volume of forgotten lore-

While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,

As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.

“'Tis some visitor,” I muttered, “tapping at my chamber door-

     Only this and nothing more.”

Ah, distinctly I remember, it was in the bleak December,

And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.

Eagerly I wished the morrow;-vainly I had sought to borrow

From my books surcease of sorrow - sorrow for the lost Lenore-

For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore-

     Nameless here for evermore.

And the silken, sad, uncertain rustling of each purple curtain

Thrilled me - filled me with fantastic terrors never felt before;

So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating,

“'Tis some visitor entreating entrance at my chamber door-

Some late visitor entreating entrance at my chamber door; -

     This it is and nothing more.”

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,

“Sir,” said I, “or Madam, truly your forgiveness I implore;

But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,

And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,

That I scarce was sure I heard you” - here I opened wide the door: -

     Darkness there and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,

Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;

But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,

And the only word there spoken was the whispered word, “Lenore?”

This I whispered, and an echo murmured back the word, “Lenore!”

     Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning,

Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.

“Surely,” said I, “surely that is something at my window lattice;

Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore-

Let my heart be still a moment, and this mystery explore; -

     'Tis the wind and nothing more!”

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,

In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore;

Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;

But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door-

Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door-

     Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,

By the grave and stern decorum of the countenance it wore,

“Though the crest be shorn and shaven, thou,” I said, “art sure no craven,

Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore-

Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!”

     Quoth the Raven, “Nevermore.”

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,

Though its answer little meaning-little relevancy bore;

For we cannot help agreeing that no living human being

Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door-

Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,

     With such name as “Nevermore.”

But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only

That one word, as if his soul in that one word he did outpour.

Nothing further then he uttered-not a feather then he fluttered-

Till I scarcely more than muttered, “Other friends have flown before-

On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before.”

     Then the bird said, “Nevermore.”

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,

“Doubtless,” said I, “what it utters is its only stock and store,

Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster

Followed fast and followed faster till his songs one burden bore-

Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore

     Of 'Never-nevermore.' ”

But the Raven still beguiling my sad fancy into smiling,

Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird and bust and door;

Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking

Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore-

What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore

     Meant in croaking “Nevermore.”

This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing

To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom's core;

This and more I sat divining, with my head at case reclining

On the cushion's velvet lining that the lamp-light gloated o'er,

But whose velvet violet lining with the lamp-light gloating o'er,

     She shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer

Swung by Seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.

“Wretch,” I cried, “thy God hath lent thee-by these angels he hath sent thee

Respite-respite and nepenthe from thy memories of Lenore!

Quaft, oh, quaff this kind nepenthe, and forget this lost Lenore!”

     Quoth the Raven, “Nevermore.”

“Prophet!” said I, “thing of evil! - prophet still, if bird or devil! -

Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,

Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted -

On this home by Horror haunted-tell me truly, I implore-

Is there-is there balm in Gilead?-tell me-tell me, I implore!”

     Quoth the Raven, “Nevermore.”

“Prophet!” said I, “thing of evil! - prophet still, if bird or devil!

By that Heaven that bends above us-by that God we both adore-

Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,

It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore-

Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore.”

     Quoth the Raven, “Nevermore.”

“Be that word our bird or fiend!” I shrieked, sign of parting,upstarting-

“Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore!

Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!

Leave my loneliness unbroken!-quit the bust above my door!

Take thy beak from out my heart, and take thy form from off

my door!”

     Quoth the Raven, “Nevermore.”

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting

On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;

And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming,

And the lamp-light o'er him streaming throws his shadow on the floor;

And my soul from out that shadow that lies floating on the floor

     Shall be lifted-nevermore!

 Ворон

Полночь мраком прирастала; одинокий и усталый

Я бродил по следу тайны древних, но бессмертных слов.

Усыпляя, плыли строки; вдруг раздался стук негромкий,

Словно кто-то скребся робко в дверь моих волшебных снов.

"Странник, - вздрогнув, я подумал, - нарушает сладость снов,

Странник, только и всего".

О, я помню, дело было в декабре унылом, стылом,

И камин ворчал без силы, уступая теням спор.

Страстно жаждал я рассвета, - тщетно проискав ответов,

Утешений в книгах ветхих - по потерянной Ленор,

По прекраснейшей из смертных с чудным именем Ленор,

Чей был смертный час так скор.

Шорох шелковой портьеры, вкрадчивый, глухой, неверный,

Теребил, тянул мне нервы, ужас полнил существо,

Так что, страхи отгоняя, я твердил как заклинанье:

"О ночлеге просит странник у порога моего,

О ночлеге молит странник у порога моего,

Странник, только и всего".

Вскоре, мужества исполнясь, я шагнул как в омут в полночь:

"Сэр... мадам... - не знаю, кто вы - не ищите строгих слов:

Я в дремоте был печальной, и так тихо вы стучали,

Вы столь слабо постучали в двери дома моего,

Что, я думал, показалось..." - распахнул я дверь рывком -

Темнота и... - ничего.

В тьму недвижным впившись взглядом, замер я; и будто рядом

Ангел снов и страхов ада черное крыло простер.

Тишина была полнейшей, темнота была кромешной,

И лишь призрак звука нежный шепот доносил: "Ленор!"

Это я шептал, и эхо возвращало мне: "Ленор!" -

Эха бесполезный сор.

В комнату вернувшись грустно, без надежд, в смятенных чувствах,

Я услышал те же стуки, - чуть ясней, чем до того.

Я подумал: "Да ведь это у окна скребется ветер;

Гляну - и в одно мгновенье будет все объяснено,

Сердце стоит успокоить - будет все объяснено...

Ветер - только и всего!"

Но едва открыл я ставню, как на свет, с вальяжной статью

Благородной древней знати, ворон выступил из тьмы.

Не смущаясь ни секунды, извинений, даже скудных,

Предъявить и не подумав, он уселся над дверьми -

Как на трон, на бюст Паллады взгромоздился над дверьми -

Наяву взирать на сны.

Видя гордое величье, видя, как смешно напыщен

Этот лорд из рода птичьих, скрыть улыбку я не смог.

"Ты, хоть временем потрепан, но уж, верно, не из робких;

Так скажи: на тех дорогах, что ты в жизни превозмог, -

Звали как тебя в том аде, что ты в жизни превозмог?"

Каркнул ворон: "Nevermore".

Сей бесхитростною речью, сколь скупой, столь человечьей,

Удивленный бесконечно, я воззрился на него;

Потому как, согласитесь, смертным раньше и не снилось,

Чтобы птицы громоздились над порогами домов,

Чтоб на бюсты громоздились над порогами домов -

Птицы с кличкой "Nevermore".

Ну а ворон, в грусти словно, молвил только это слово,

Будто в этом самом слове вся душа была его.

И замолк, перо не дрогнет; из меня же слабый, робкий

Выдох вырвался негромкий: "Я друзей сберечь не мог, -

Так и он к утру исчезнет, как надежды до него".

Рек здесь ворон: "Nevermore".

Звук в ночи таким был резким, так пугающе уместным,

Что я дернулся с ним вместе, под собой не чуя ног.

"Но, конечно, - бормотал я, - это весь запас словарный,

Что какой-то бедный малый заучить ему помог,

Хороня свои надежды и кляня тяжелый рок

Бесконечным "Nevermore".

Ворон все же был забавен, и, чтоб грусть свою разбавить,

Я, дела свои оставив, кресло выкатил вперед;

В нем усевшись поудобней перед бюстом с птицей гордой,

Разрешить решил я твердо, что имел в виду сей лорд,

Что имел в виду сей мрачный, старый, мудрый птичий лорд,

Говоря мне "Nevermore".

Так сидел я отрешенно, в мир догадок погруженный,

Ну а ворон взглядом жег мне, словно пламенем, нутро;

Головой клонясь устало на подушки бархат алый,

Вдруг с тоскою осознал я, что склониться головой -

Что на этот алый бархат лишь склониться головой

Ей нельзя, о - nevermore!

Вдруг как будто сладость дыма от незримого кадила

Воздух в комнате сгустила, ангельский донесся хор.

"Глупый! - я вскричал. - Бог, видя, как горьки твои обиды,

С ангелами шлет напиток для забвения Ленор!

Пей же снадобье, пей жадно и забудь свою Ленор!"

Каркнул ворон: "Nevermore".

"О, вещун - пусть злой, все ж вещий! - птица ль ты, иль зла приспешник! -

Послан ли ты силой грешной, иль тебя низвергнул шторм -

Сквозь безмолвье светлых далей, через брег, где волны спали,

В этот дом, юдоль печали, - говори: до сих ли пор

Есть дарующий забвенье сладкий сон средь вечных гор?"

Каркнул ворон: "Nevermore".

"О, вещун - пусть злой, все ж вещий! - птица ль ты, иль зла приспешник!

Заклинаю Небесами, Богом, чей так мил нам взор:

Сей душе, больной от скорби, дай надежду встречи скорой -

Душ слияния с Ленорой, с незабвенною Ленор,

С той прекраснейшей из смертных, смертный час чей был так скор".

Каркнул ворон: "Nevermore".

"Будь ты птица или дьявол! - этим словом ты доставил

Сердцу многая печали! - так закончим разговор!

Убирайся в ночь, обратно! Прочь лети, в объятья ада!

Там, наверно, будут рады лжи, что молвил ты как вор!

Прочь из жизни, сердца, дома! Растворись в ночи как вор!"

Ворон каркнул: "Nevermore".

До сих пор во тьме сердито все сидит он, все сидит он

Над моей мечтой разбитой, в сердце дома моего;

Черный огнь меж век струится, будто демон в нем таится,

Да и тень зловещей птицы в пол вросла уже давно;

И душе моей от этой черной тени не дано

Оторваться - nevermore!

Значимость.

Порой, когда я начинаю статью, меня одолевают мысли, что я не способна написать ничего полезного, и все чем я занимаюсь – попросту «лью воду». В моей жизни не происходит ничего особо трагичного, радостного или интересного. Я никогда не вызову у своего читателя слезу, быть может мне достанется короткая улыбка или ироничное замечание, однако кому только не раздает читатель свои улыбки и замечания. Не сказать, что я впадаю в депрессию от этих мыслей, просто чувствую недостаток вдохновения. Когда недостаток ощущается особо остро, я просто оглядываюсь вокруг и понимаю, что в отличие от некоторых  , по крайней мере, мысли свои формулировать умею. Не беда, что я порой говорю не по делу, я, в отличие от многих, способна сказать. Большинство людей меня окружающих не способны и на это. Порой кажется что весь их словарный запас измеряется какой-нибудь сотней или двумя слов, острую нехватку которых они пытаются компенсировать нелепыми жестами. Вроде все мы люди не глупые, но многие считают что обучение – бессмысленная трата времени. 

И я не понимаю, в чем тогда кроется удовольствие для таких людей. Свобода мысли, свобода самовыражения для меня всегда являлись наивысшими ценностями. Но эта свобода не дается человеку от природы. Он сам, собственными усилиями, должен раздвигать рамки своего сознания. Не понимаю людей, которые топчутся на месте и изо дня в день удовлетворяются одним и тем же результатом. Как можно узнать истинную цену чего - то, не оценив при этом всего остального?

Для меня в людях самым главным является глубина. Порой нам попадаются настоящие океаны, но гораздо чаще – мелкие лужицы. С недавних пор я стала замечать, что даже моральные принципы человека отходят для меня на второй план. Я гораздо охотнее стану уважать поддонка со степенью бакалавра, чем милого парня, который ни разу не переступил порог библиотеки. Мне редко приходилось видеть действительно стоящих людей, и я пока что не отношу себя к ним. Однако с возрастом надеюсь все измениться, и я начну встречать больше тех, кто разделяет мою точку зрения.

Триумфальное возвращение!

Итак, я официально измерила свою силу воли. Две недели друзья! Две недели я ежедневно вела этот блог!

Но всему порой приходит конец. В этот раз конец пришел  запасу моего свободного времени.И я устроила себе трехнедельные каникулы...А вообще этой тонкой иронией я пыталась скрыть разочарование по отношению к самой себе. Конечно, с самого начала я понимала, что обещание вести страницу ежедневно не выполнимо в принципе, но так хотелось верить в это. Знаете, когда имеешь дело, которое требует от тебя определенных усилий и умственных затрат, жизнь сама по себе наполняется смыслом. Не могу сказать, что последние три недели я прожила бессмысленно, однако память о них постепенно улетучиться из моей головы. Постараюсь по крупицам отобрать и представить вам самое важное, что я вынесла из этого короткого промежутка времени.
Самым значительным, пожалуй, были размышления о моем будущем. Природа сыграла со мной злую шутку, она подарила мне способности к двум совершенно различным видам деятельности. Я безумно люблю литературу, думаю вы уже догадались об этом по моим скромным  попыткам писать... И я люблю математику, после просмотра фильма "Игры разума" я вообще не признаю не какую другую науку. Один недалекий человек сказал:"За двумя зайцами погонишься - не одного не поймаешь". И знаете что? Смотря кто погонится. Долгие часы я потратила на выбор между двумя вещами,которые вот уже несколько месяцев составляют смысл моей жизнь. И вот когда это умственное противостояние окончательно довело меня до белого каления, ответ явился сам собой. Я поняла. что у меня нет никаких причин выбирать. Посвящать свою жизнь какому ту определенному предмету - удел ограниченных людей. Я никогда не искала легких путей, поэтому меня вовсе не пугает мысль о том, что я стану доктором математических наук и одновременно смогу вести журналистскую деятельность. Никто не запретит мне учится хоть целую жизнь, и главное: я вряд ли потеряю к этому интерес. По моему люди должны полностью отдавать себя только тем вещам, которые им по душе, ибо только так они могут добиться успеха и, что еще более важно, удовлетворения.
Это весьма важное умозаключение не помогло мне пока что выбрать нужный факультет, однако теперь этот вопрос не ставит меня в тупик. Побольше бы таких прозрений на мою голову!

К чему приводят страшилки на ночь.

Нет нет, ужасов я сегодня не смотрела, я вообще последние время редко что смотрю по причине большой загруженности. Кстати сегодня днем я уснула просто присев на диван, чтобы разобрать сумку, интересно, через пару недель я усну стоя в лифте? Хочу чтобы в моей жизни снова начался период ничегонеделанья, однако на это стоит надеяться только недели через две, а пока довольствуйтесь коротенькими статьями, ибо времени нет...
И снова тема дня - вдохновляющие меня люди. Парень  о котором буду сегодня писать очень классный. Хочется рассказать о нем не в литературном ключе, а простым, разговорным языком. Он очень хорош собой, талантлив не больше, чем мы с вами, зато имеет огромную популярность. Да, это все о Раене Гослинге. Многие любят его за внешность и за репутацию красавчика голливудского кино, однако я счастливее этих многих, потому что мне посчастливилось найти в нем нечто гораздо большее. Трудно любить за одну только сексуальную улыбку, и честно говоря такие вещи меня никогда не привлекали, ведь они есть у многих людей, а любят обычно за какую - то оригинальную особенность. Я люблю Райана за его песни. Многие могут удивиться, как же это так? Ведь он же актер. К сожалению как актер он мало меня привлекает. Были у него неплохи работы, например, "

 Дневники памяти" или "Голубой Валентин", но посмотрим правде в глаза: он не хуже и не лучше полусотни таких же американских актеров, которые время от времени приходят в большое кино для демонстрации отменного пресса. Но, как я уже говорила, Райан не обычный парень, кроме пресса он еще имеет музыкальный талант. Несколько лет назад он со своим другом основал группу 'Dead man's bones'. Из названия уже можно заключить что это группа - нечто убийственное ( в хорошем смысле этого слова).
И название группы, и названия песен отражают  один и тот же мистический смысл. Чего только стоит 'buried in water' - похороненный в воде. Музыка этого коллектива действительно завораживает. В песнях мы слышим то будоражащие голос солиста то завывания детского хора. Это просто идеальный набор саундтреков к темным сказкам Тима Бертона. Когда пару месяцев назад я начала увлекаться этой группой, я прочла о ней станицу в Википедии и наткнулась на очень интересную информацию. Райан и его друг пишут песни на подобную тематику не потому что являются  заторможенными пессимистами и втайне поклоняются сатане, а потому что увлекались страшилками в подростковом возрасте. Это просто взрослые дети, которые имеют общие интересы. Именно эта их увлеченность и привлекает меня больше всего. Не всем удается перенести в свою взрослую жизнь детские увлечения, а так хотелось бы...

 Дарю вам свою любимую песню...и почаще вспоминайте о покойниках когда ложитесь спать)

Книга.

Простите, предаю свое обещание, но у меня нет времени писать. Между  статьей в блог и сном я предпочитаю выбрать последние.
Третья четверть все-таки самая тяжелая, а я еще прибавляю себе работы всякой внешкольной деятельностью, хотелось бы поскорей разобраться с этим ворохом проблем, но времени нет и сил нет.Покажите мне человека, который сидит за уроками семь часом?Однако лучше так, чем потратить это время на перещелкивание картинок в контакте. Мне нравится, когда я завалена уроками,постоянно приходится работать и под вечер выматываешься окончательно, зато знаешь что день  прожит не зря. Это стимулирует. В качестве подарка дарю вам письмо, которое давно висело у меня в закладках. Помню после первого прочтения оно глубоко затронуло меня, и я планировала написать по этому поводу что-то масштабное. Однако  теперь, когда я перечитываю его, понимаю что впечатление угасло... жаль конечно, однако чтобы оценить его по достоинству моя помощь вам не понадобится, вы и без моего отзыва разберетесь в чем тут суть...надеюсь вы проникнетесь...

От лица неизвестного:

"Я даже не помню, как называлась та книга. Помню только, что на коричневой обложке длинным зигзагом алел вымпел какого-то парусника. Я не особенно любил читать, но с удовольствием давал книги из нашей домашней библиотеки своим одноклассникам. Петька Солодков вытащил её из портфеля и положил на стол. -Санёк, спасибо за книгу! Я всю ночь сегодня читал: не мог оторваться! – восхищённо улыбаясь, произнёс Петька и пожал мне руку. В то время в класс вошёл мой сосед по парте – Колька Бабушкин. Носатый, долговязый, нескладный… У него не было отца. Его и маленькую сестрёнку воспитывала мать, истеричная, крикливая женщина, которая то и дело приходила в школу, чтобы разобраться с обидчиками её детей. Но такое заступничество только усиливало наше презрительно-высокомерное отношение к её жалкому отпрыску. Увидев Бабушкина, все сурово умолкли, и, когда он кивком головы, улыбаясь, поздоровался с нами, никто даже не взглянул на него. Он поставил изжёванный дерматиновый портфель на стол и вдруг увидел книгу. Она лежала на его полоине парты. Бабушкин замер и благоговейно, словно святыню, взял её в руки. -Санёк, глянь! – толкнул меня Петька. Я от возмущения разинул рот.

Бабушкин полистал книгу, и странная восторженная улыбка появилась на его лице. Он посмотрел на нас и вдруг сказал: - Спасибо за подарок! - Положи книгу на место и не трогай чужого! – выйдя из оцепенения, прорычал я.

  Бабушкин испуганно вздрогнул и выронил книгу. Все засмеялись. А он, готовый от стыда провалиться сквозь землю, густо покраснел, торопливо поднял её и, погладив обложку, отодвинул от себя, словно извиняясь за то, что посмел к ней прикоснуться.

- Просто у меня сегодня День Рождения, и я подумал, что… 

Тридцать лет прошло с тех пор. Когда я оглядываюсь назад и вижу, как много несчастий и бед окружает нас, я почему-то думаю, что всему виной не какие-то исторические закономерности, не какие-то высшие силы, а тот случай с книгой, когда я нечаянно разрушил огромный дом человеческой веры, когда я сделал больно другому и не нашёл в себе мужества исправить ошибку. И наша жизнь пошла по другой дороге, где всем больно и одиноко, где нет тех, кто может поднять упавших. А эта книга… Колёк, да я отдал бы тебе всю библиотеку! Да мы бы всё тебе отдали… Но только он сгорел в танке под Кандагаром, в Афганистане, когда я учился на втором курсе университета. Боль стала моей неразлучной спутницей, она смотрит на меня глазами долговязого восьмиклассника и терпеливо напоминает: человеческая жизнь коротка, можно не успеть, поэтому никогда не жалей того, что можешь дать, и никогда не отнимай того, что у тебя просят."